«Я – не поэт, красиво не сказать…»

Человек-парадокс. Музыкант, химик, столяр, инженер, ученый, плотник... Все не то. А тогда что? Кто?

Александр Рабинович.

Мастер.

Человек, разгадавший секрет Страдивари. Всего-то.

«Да что тут сложного?..»

 * * *

В нем парадоксально и удивительно все. Казалось бы, в этой старой хитроумной квартире в самом центре Петербурга с окнами на Казанский собор, пахнущей лаком и кофе, надо говорить исключительно о высоком и ежеминутно томно закатывать глаза…

Маг в свитере и джинсах

Да и Самого представляла если не как мага в высоком колпаке, то как седовласого старца, на худой конец. А он накануне встречи даже бороду сбрил, от чего выглядит гораздо моложе, и ходит в свитере и джинсах.

«Да, так вот: в конструкции скрипки нет ничего сложного. А вот остальное – то, что позволяет инструменту звучать живым голосом, — это уже микроструктура древесины, особым образом обработанная. Ведь древесина – это набор пустот, набор капиллярных трубочек. Моя задача – напитать эти трубочки веществом, которое будет не убивать, а нести звук. И все!

И дело даже не в геометрии и тем более не в красоте. «Итальянцы» (имеется в виду инструменты работы итальянских мастеров 16-18 веков – М.Б.) бывают внешне чудовищны, ассиметричны, вот так перекошены (делает ужасную гримасу). При этом у них удивительный голос, живой!»

Специального образования, кроме многих лет учебы у одного из лучших ленинградских скрипичных мастеров Ивана Кривова, у Александра Сергеевича нет. Ну, нет у нас институтов, где учат делать скрипки, равные Страдивари и Гварнери! Да и если были бы, научить этому невозможно. Научить можно стругать ширпотреб. А вот творить…

«Ой, только не надо вот этих слов: «творчество, аура, духовность»! Терпеть не могу! Любая мистика мне совершенно чужда. Что существует реально? Живой голос. Я от этого и исхожу. И именно эта реальность позволила мне достичь определенного результата. Вот мне пытаются приписать, что я люблю работать по ночам.

Но и этому можно найти реальное объяснение – просто ничто и никто не отвлекает. Суеты нет».

Кажется, он действительно не шутит. И на самом деле всему самому удивительному и таинственному находится абсолютно реальное объяснение.

Тьфу ты, белый халат, окна на Казанский… Как хорошо, что не надо томно закатывать глаза!..

«Итак, дощечки. Что делаю я? Я работаю над добычей этого самого полимера, который напитывает капиллярные трубочки, то есть делает мои инструменты живыми. Полимер получается в процессе расслоения вещества при особой обработке янтаря. При помешивании в какой-то определенный момент появляется такая еле заметная перламутровость, перлы…

И в этот момент я должен остановиться, замереть, поймать ее… Тогда вещество расслоиться так, как мне надо… Днем в суете внешне я делаю все то же самое, но поймать удается не всегда…»

Жить будут 300 лет

Те инструменты, при рождении которых «поймано», сегодня звучат в лондонском «Ковент-Гардене» и в Санкт-Петербургской Филармонии. На них играют скрипачи-виртуозы, лауреаты международных конкурсов Илья Грингольц, Мария Крестинская, концертмейстер Королевского оперного театра Великобритании «Ковент-Гарден» Сергей Левитин …

Музыканты говорят, что с инструментами Александра Рабиновича происходят вещи удивительные: к ним невозможно привыкнуть, наоборот – с каждым годом в них открываются все новые и новые возможности. Кстати, сам реалист Рабинович без ложной скромности дает им гарантию: 300 лет. Впрочем, ничего удивительного: работам Страдивари как раз сегодня столько же, а они буквально как живые.

И поскольку тайна их разгадана, то почему скрипки Рабиновича должны жить меньше?

«Ну вот вы опять о тайне!.. Нет никакой тайны, есть работа. И данная человеку Богом и природой способность мыслить. Да, именно мыслить, а не уходить вдохновенно в тупик, копируя изгибы, трещинки и считая миллиметры на «итальянцах».

Это делали уже два столетия лет, и результат нулевой. Значит, дело не в геометрии. А в чем?

Например, воск. Да, вощение древесины – это очень красиво. А вот если взять горный воск?.. А пунический?.. Все, эврика, щеки надулись… А если потрясти головой и подумать, что такое воск? Одиссей им затыкал уши, чтобы не слышать сирен.

Это мономерное аморфное вещество, звукоизолятор. И если забить капиллярные трубки древесины воском, что я получу? Вот то-то и оно.

Дальше, масляные лаки. Копируется старинная рецептура, льняное масло варится с солью свинца, получается льняная олифа. Берешь любой справочник и читаешь: олифа – бесконечен процесс высыхания. И если я напитаю олифой древесину, она будет бесконечно сохнуть. Ладно, высохнет, а потом заглохнет по жизни. Забитые олифой капиллярные трубочки звучать не могут. Значит, надо искать что-то другое.

Все же просто!»

Удивительно просто. Только чтобы прийти к этому, понадобилось почти полвека.

Мой секрет — мой янтарь

Ленинградскому мальчику Саше Рабиновичу было около 10-ти, когда он впервые услышал живые голоса скрипок в мастерской Ивана Кривова, отца своего школьного товарища.

Совершенно далекому от музыки Александру стало ужасно интересно, почему же абсолютно одинаковые внешне инструменты звучат по-разному. И он начал учиться у Ивана Петровича, лучшего, как считает Рабинович, скрипичного мастера в Ленинграде.

Сначала просто копировал, реставрировал, починял, параллельно пытаясь понять, почему же один инструмент поет, а другой просто звучит. К разгадке тайны он пришел, как говорит сам, путем мысленного эксперимента.

«В принципе, достаточно думать и читать. В книгах есть все, что угодно. Например, мой секрет, мой полимер — мой янтарь. Я прочитал, что в Италии, на склонах Этны, было месторождение янтаря. Этот янтарь был растворим в эфирных маслах, что является первым этапом технологической обработки при приготовлении итальянского грунта. В конце 18-го века это месторождение истощилось. И одновременно была утрачена технология старых «итальянцев». Вот и ответ».

Первый инструмент, сделанный по старинной итальянской технологии, родился у Александра Сергеевича в 1996 году. Но в один день знаменитым он не проснулся, а шел (и продолжает идти) и по сей день. Он очень известен в музыкальном мире, его инструменты ценятся, но на миллионера, даже подпольного, он совсем не похож.

«Да, менеджер я никакой. И промоушн, простите, хромает. Все хромает, кроме инструментов. Мне чужда суета, чужда состязательность. Людей много, и все едят друг друга. А ведь у нас общие предки, общие грехи, мы должны объединяться. Я очень огорчаюсь, когда происходит наоборот. А все время именно так и происходит.

Суета. Стандартизация. Стандартизация всей жизни. Скрипки сходят с конвейера…Ваяют металлические скрипки. Вы представляете себе звук такой скрипки? Это же ужас, какой нехороший звук!».

Дом для скрипок

Уже готовые инструменты висят на леске прямо над головой. В маленькой комнатке – особый запах. Может, так пахнет янтарь, который Рабинович сам на своей машине привозит из Прибалтики? Или клен и ели из немецкого Бубенройта – города скрипичных мастеров?

Вот так, элементарно – загружает в машину и привозит. Но мастерская на дому – это не для удобства и не от лености.

Мастер Рабинович мечтает о создании Фонда музыкальных инструментов и Школы мастеров. Для этого надо лишь одно – помещение, где бы разместились и мастерская, и музей-магазин, и библиотека с камином. Куда приходили бы гости, музыканты, ученики.

Идею Мастера о создании Фонда поддержали многие известнейшие музыканты и деятели искусств. Хочется надеяться, что и чиновники «культурной столицы» не останутся в стороне.

Как-никак, такой Мастер есть только в Санкт-Петербурге. И больше нигде в мире.

Кстати, Александр Сергеевич вовсе не собирается уносить свой секрет, простите, в могилу. Но и просто так делиться им он не собирается. Он хочет, чтобы ученик дорос не просто до копирования, а до понимания. Иначе все, как и последние 300 лет без Страдивари и Амати, без толку, в никуда. Не для того потрачено полвека.

«Вот скрипка… Сколько я нарисовал этих завитков? Тысячи. Как этому научишь? Надо выстрадать, вымучить в себе понимание. Вот почему эта линия прекрасна, а эта – нет? Почему на этой скрипке она идеально правильна, но бездушна, а на другой – жива? Ученик должен быть с мастером сутками. Вместе размышлять, читать, слушать музыку, встречаться с людьми. Пока я не могу никого назвать учениками. Это просто люди со своей самостоятельной жизнью.

Выстругать инструмент может любой. Надо понять образ, видеть то, что должно быть, и убрать лишнее. Буквально».

Реально – но не приземленно. Красиво – но не вычурно, не слащаво. Изящно, тонко, но никак не разорвать. Понимание сути его творчества, его труда то предельно близко – вот-вот дотянуться и поймать – то неуловимо ускользает.

Как эти «русские итальянцы», сделанные Рабиновичем в старинной квартире в центре Петербурга, где Мастер, ненавидя суету, смотрит новости, а ночами ловит свою «перламутровость».

Но, кажется, я немного приближаюсь к разгадке. Вот они, эти перлы, появляются, только бы не ускользнули, поймать…

- Александр Сергеевич, да вы романтик?!

- Под толстым-толстым панцирем какого-нибудь стегоцефала. Я отстал от жизни на 300 лет и остался там, со Страдивари.

А в дверь звонят. Кто-то пришел за скрипкой.

Я – наблюдатель.

Опять не поймала.

«Да что тут сложного? Суть конструкции примитивна: выстругать дощечки и склеить их в определенном порядке…»

Сначала невозможно понять, он так шутит или говорит всерьез. На всякий случай напрягаюсь и пытаюсь задавать «правильные» вопросы. Например, идеальный ли у него слух и в какой такой консерватории он учился.

«Слух не идеальный, конечно. Идеальный – это камертон, машины… А мне нравится живой звук, совсем не идеальный. Чуть выше, ниже… Тембр…

Я не поэт, красиво не сказать. Я просто ограничиваюсь характеристиками: настоящее и бутафорское, живое и неживое, природа и фотография…»

 Марина БОЙЦОВА, специально для «Лучшая половина жизни»